Нажмите "Enter", чтобы перейти к контенту

Дядя Петя

Artwork by Prater Hauptallee

Дядя Петя живёт очень скучную жизнь. Он не ходит на работу. Только пьёт и пишет. Пьёт и пишет. Пишет он мало, а пьёт регулярно. У него часто нет денег на самые простые, необходимые вещи. Он веселый и добрый, но ничего не достиг в отличие от моего отца, арт-директора пирожковой в самом центре города. Нет никаких надежд на его тексты, черновики. Скорее всего в них бессвязный бред, обрывки мыслей. Так думает мой отец. Так думают все, кроме мамы.

Я тоже не верю, что среди них можно будет отыскать что-то интересное после его смерти. И пусть пока ещё он носит рубашку с синими пиджаками, исправно чистит зубы и задники туфель, его конец близок, гораздо ближе, чем у других взрослых, меня окружающих. При них я никогда не думаю о смерти, они деятельны и никогда не унывают. И только, когда мы с мамой приходим к дяде Пете, непонятная тревога обрушивается на меня.

Как обычно, без суеты, он садится в широкое кресло, обитое старым потертым бархатом синего цвета,  закуривает сигарету и предлагает нам с мамой выпить: маме – кофе, поскольку он сам его любит и пьет в больших количествах, а мне — воду, потому что больше ничего нет. Кофейник с чашками из прозрачного старинного фарфора и маленький кувшин с водой, в которой плавает половина дольки лимона, стоят на потемневшем от времен серебряном подносе.

Я в который раз осматриваю квартиру  дяди Пети и понимаю, что он должно быть из тех одаренных людей, которые умеют жить бедно на полную катушку. Его квартира полна диковинных вещей, каких не найти в нашем доме, где вся мебель новая и блестящая: на стенах висят страшные картины друзей-художников, шкафы и все прочие поверхности завалены книгами без картинок, на длинных полках, многочисленных этажерках и столиках пылится разнообразный антиквариат: фарфоровые статуэтки, тарелки с розовощекими дамами в пышных платьях, бронзовые и мраморные бюстики пожилых, неизвестных мне людей, миниатюрные колокольчики, часы с боем, пестрые вазы без цветов. Папа говорит, что большая половина  этой утвари ничего не стоит, но мне она представляется настоящим сокровищем.

Дядя Петя меня завораживает и одновременно пугает, но я сам ему не интересен, не больше чем все эти вещи. Он высокий и сильный, у него круглое, немного опухшее лицо с выразительными чертами. Весь его облик: мягкие манеры, приглушенный тембр голоса, глубокий взгляд, который не каждый может выдержать — все буквально кричало о том, что перед вами человек редкого ума. Я чувствую это, но не понимаю.  Гораздо острее мне удаётся уловить его тоску и апатию, столь для меня чужеродную и от того тягостную. Иногда я первый замечаю, совсем не вникая в суть беседы, а просто глядя на него, как он спустя 15-20 минут разговора вдруг теряет интерес к теме или собеседнику.  Сам он чаще всего говорит о предметах, недоступных моему пониманию. Мама внимательно слушает, говорит редко — дома она ведет себя совсем иначе, иногда папе и слова не удается вставить. При дяде Пете же она словно теряется, становится скромной и покорной. Он легко, без каких-либо усилий, сам того не замечая, её подавляет. Мама одна верит в его гений. Я вижу, как она невзначай оставляет ему немного денег, дядя Петя старается не акцентировать на этом внимание  и все переводит в шутку. Мама смеется, целует его в щёку. “Не пей много!”, — как всегда просит она на прощание, и мы уходим.

После посещения дяди Пети мы идем в кафе, что находится недалеко от станции метро, чтобы заесть печаль. В нём продаётся вкусная французская выпечка.

— Интересно, — спрашиваю я, — дядя Петя ходит сюда?
— Не думаю, — отвечает мама.
— А почему нет, здесь же очень вкусно?
— Ему такое не нравится,  — говорит она, — он не любит, когда сладко, он любит, когда горько.
— Странно, — говорю я.
— Ничего странного, сынок, подрастешь, сам узнаешь.
Да, узнать мне придётся немало.
— Понимаешь, продолжает мама задумчиво, — дядя Петя он против…
— Против чего?
— Да против всего… Против нашего мира, уклада, системы. Мне сложно это объяснить.
— Против мира? — переспрашиваю я.
— Да, против всего, что другим кажется важным или ценным.
— Может ему надо лечиться? — искренне предполагаю я.
— Он как бы и лечится, — говорит мама.
Сладкий штрудель ошарашивает меня своим вкусом. Мне начинает казаться, что дядя Петя банальный сумасшедший, раз добровольно отказывается от такого удовольствия. Осмелев от притока энергии, я говорю маме: может быть дядя Петя дурачок?

— Не думаю, — сухо отвечает она и с сожалением смотрит на меня. Потом мама платит по счету, берет меня за руку и мы больше об этом не говорим, но я чувствую, что она думает, что дурачок — это я.

Дома я долго думаю о дяде Пете, маме, себе. Я никак не могу объяснить себе происходящее, еще больше меня волнует, что я не могу избавится от чувства вины за сказанное. Оно гложет меня и расстраивает. Посещение дяди Пети всегда сеет раздор в моем сердце. Мы с мамой ходим к нему каждую неделю по субботам и я каждый раз я с нетерпением и опаской жду этого дня. Сперва я тайно желаю ему смерти и решаю, что больше не буду к нему ходить. Пусть ходит сама, если он ей так дорог. Но неожиданно мне в голову приходит новое решение: а что если в следующий раз я попрошу у него ту книгу, которую вертел сегодня в руках? Имя автора я не запомнил, только название, оно показалось мне интересным: “Царь мира”. Только после этого моя ненависть к дяде Пете утихает. Конечно, мама скажет, что я ничего в ней не пойму, но меня это не пугает, я скажу ей, что я не понимаю многое из того, что дядя Петя обычно говорит, но почему-то становится только интереснее, кроме того, он все равно обещал подарить мне её, когда я стану немного старше. Надеюсь, она поймет меня. Этой мыслью я успокаиваюсь и засыпаю, не подозревая, что завтра утром, когда я проснусь и зайду на кухню выпить воды, то увижу там маму в распахнутом пальто, с шарфом безвольно повисшем на тонкой шее, всю в слезах. Рядом будет стоять мой отец, с невозмутимым лицом размешивающий для неё успокоительное. Так я узнаю, что дядя Петя умер ночью во сне, и понимаю, что мир победил, а вместе с ним я. Эта мысль меня ужасает, от неё мне становится ещё хуже, и впервые в жизни я чувствую непонятно откуда взявшуюся горечь на языке. Отец говорит, это просто слёзы, ему больше нечего мне сказать.

e.s.bolshakow
____________________
Pic: artwork by Prater Hauptallee.
Liked it? Take a second to support esbolshakow on Patreon!

3 комментария

Добавить комментарий

Mission News Theme от Compete Themes.