Нажмите "Enter", чтобы перейти к контенту

РАЗЛУКА


(Рассказ)

Толстые, распиленные на части стволы высоченных берез, еще вчера шумевших  пожелтевшими от старости листьями, лежали у самого входа в здание вокзала. Ветер усердно разносил их свежий трупный запах и опилки по перрону, по пыльным улицам, по всем родным ебеням.

Немногочисленные пассажиры ожидали каждый своего часа: держали в руках газеты, ручки от чемоданов, бублики и прочую дорожную снедь: яйца, сало, бутерброды. Кое у кого мелькали китайские термосы. Это из зажиточных. Запах свежерастворимого кофе и сладкой сдобы проникал из приоткрытых дверей тесного буфета в прохладный зал ожидания — день клонился к обеду.

На большой, выкрашенной в немаркий зеленый цвет стене, под осыпающейся мозаикой с непонятным сегодня сюжетом ударного труда на благо отсутствующей страны, обсыхало новое расписание. Довольный директор станции прохаживался перед ним, потирая свои волосатые руки — дело сделано.

Немного позади него стоял хмурый мужичок в старой, сильно выцветшей куртке с серебристой полосой на спине и рукавах. Он почти любовно держал ведро с инструментами двумя руками и в легко понятном каждому в нашем маленьком городе алконетерпении переступал с ноги на ногу и глубоко дышал, ожидая пока начальство насладится его работой.

— Молодец, Сан Саныч! — наконец сказал директор. — Хорошо сделал, ровно… вроде.

— Конечно ровно, Анатольич, обижаешь. Уровнем перемерял, это самое.

— Да, вижу, что ровно, хорошо, — директор посмотрел на часы. — Пора уже и пообедать, верно?

— Так а это, Анатольич, что мне с деревьями-то делать-то?

— А что такое?

— Транспорт нужен. Помощник.

— Слушай, Сан Саныч, не начинай. После обеда разберемся. Помощника я тебе найду.

— А машину?

— Говорю же, после обеда. Что ты мне?

Директор недовольно взмахнул в воздухе тяжелой рукой.

Сан Саныч хмуро посмотрел вслед на его широкую спину и машинально загремел ведром.

Неожиданно директор остановился, поднял руку вверх, как делает охотник, прислушивающийся к мельчайшим звукам леса. Никто в зале не понял его и жевание, хрустение, чихание продолжилось. Тогда директор посмотрел на всех, как на своих заложников, и пассажиры замерли, точно послушная прислуга. Только тогда всем стал отчетливо различим тихий плач и всхлипывания. Раздавались они из дальнего угла зала, из-за громоздкой колонны, украшенной барельефом с колосьями жита, серпом и женщиной с  двумя горбами — результатом самостоятельной реставрации под руководством директора, Виктора Анатольевича, в общем и целом гордившегося своим вкладом в развитие инфраструктуры города. Он поманил своего хромоногого подчиненного назад, а сам пошел на звук мягкой поступью опытного егеря. За колонной директор обнаружил старика и старуху. Они сидели в обнимку на своих чемоданах.

— Послушайте, — сказал он, засунув руки в накладные карманы пиджака. — Что случилось? И здрась-те вам.

Его вид и голос привел их в чувства. Старик невольно поднялся. Он был невысоко роста, сутул и морщинист. Старушка спешно утерев слезы, осталась сидеть и смотреть из-под нависших седых бровей на важную фигуру представшего перед ней богатыря. Таких хорошо отъетых людей она не видела давно.

— Мы не хотели никому мешать… — начал объясняться старик.

— Я спрашиваю, что случилось? — повторил свои слова директор.

— Да они, это самое, уже с час тут сидят, — сказал Сан Саныч и с грохотом поставил ведро на пол. — Не местные они, из Хуйвэйбиновки, недалеко тут.

— Ты-то откуда все знаешь всегда? — спросил директор и отвернулся от него.

— Поезда у нас, вот билеты, — сказал старик и полез искать по внутренним карманам подтверждение своих слов, но ничего не нашел.

Директор устало посмотрел на Сан Саныча. Его унылый пропитый вид мог бы заставить выть самого убежденного оптимиста. После осмотра всех полостей пиджака, старик залез в небольшую черную сумку и вытащил билет.

— Вот, смотрите, нашел!

Директор начал вчитываться документ.

— Так.

— Галь, дай твой! — сказал старик супруге.

Старушка повернулась, поискала в своих узелках и достала оттуда мятую бумажку.

— Угу… — пробормотал директор и, не отвлекаясь от чтения первого билета, взял её экземпляр.

Ещё некоторое время он изучал первый билет, потом второй, потом опять первый.

— Подождите, — сказал он наконец. — А почему…, почему вы едете в разные места?

Старуха тут же начала рыдать.

— О том и горюем! — сказал старик и показал на супругу рукой. У нее действительно был горький вид.

— Рассказывай по порядку, что-то я ничего не пойму, — признался директор.

Старик не мог не ответить на подобную искренность.

История старика

Прожили мы вместе так долго, что и не помним своего детства и не знаем, каково это быть одному, друг без друга. Семеро детей вырастили и на ноги поставили, пять сыновей и две дочери, а теперь судьба нам расстаться на старости лет. И не смерть, не болезнь тому виной, а то, что никто из детей не может, а кто и не хочет взять нас обоих в свой дом.

Старший сын работает мясником в Ашхабаде, белокаменном городе, раскинувшемся на равнине у подножия гор. Бойня его находится в шести километрах от города. Кровавые туши он возит по узкой горной дороге, и при виде его звери все в миг затихают. Пишет, что грустно ему и тоскует по родине сильно, но не разу не смог он приехать за последние 35 лет.

Второй сын женился на женщине, что лучше всех в округе хлеб выпекает. Живет он где-то в Сибири, в трех днях пути от ближайших соседей. За длинным рублем он поехал туда и остался. Жизнь там недорого стоит. Однажды он ноги себе отморозил, с тех пор далеко не ходил, во всем на жену полагаясь. Её он считает святой, себя называет обузой.

Третий сын увлекался чтением книг, стал членом какой-то общины, он выучился на юриста Казани, а после уехал в Ирак, чтобы там ему показали как надо взрывать англичан. Потом он бродяжничал, был арестован. Теперь занимает угол в городе Королеве, бесплатно читает детишкам арабские книги, доставшиеся ему в наследство от погибших товарищей. Он принял обет безбрачия и больше на женщин не смотрит, презирает достаток и вещи, что людям обычно жизнь облегчают, ошибкой считает все время, что с нами когда-то провел.

Четвертый сын стал слугой депутата. Он живет в Ленинграде, коротко пишет, что жизнь его лучше, чем мы с матерью можем представить, хозяин хороший, не жадный, и сын ему ногти стрижет вечерами. Однажды прислал нам посылку, в ней были колбасы, да только мы есть их не стали, смотрели на них, как на мощи, покрытые кожей и солью.

Пятый сын — самый младший. Был любимчиком матери. Стал гитаристом и ездит по миру, везде выступает, копит на виллу в Испании вроде. Сейчас проживает у города Минска, где служит в театре и горя не знает. А я не ценил его нежной натуры, смеялся над ним, его женские пальцы меня раздражали. Теперь только мать он к себе приглашает. В квартире нет места для двух стариков.

Еще у нас дочери — обе красотки.

Одна на врача отучилась в Саранске. Родился ребенок, все было в порядке, но муж её бросил, увез с собой сына. Она заболела, лишилась рассудка, лечилась в дурдоме и плакала дни напролет. А с прошлого года живет одиноко в своей комнатушке у старого парка, где осенью листья метет, зимой снег убирает. Зовет меня жить с ней, играть вечерами в настольные игры, ходить в магазин и гулять с её верной собакой по кличке Принцесса.

Вторая дочка пропала в Москве.

На этом старик замолчал, сел обратно на свой чемодан, уставился в корзину с харчами и погрузился в раздумья, словно никого кругом не было. Старуха обняла его одной рукой как вязанку дров и перестала плакать.

— Возьмите! — сказал директор, протягивая билеты. Она осторожно сжала их тонкими пальцами и утащила к себе в платье, словно это были какие-то дорогие её сердцу салфетки.

Директор еще недолго посмотрел на них, заложил руки за спину и пошел к выходу.

— Эй, Сан Саныч! — крикнул он, проходя мимо буфета, не замечая, что помощник ковыляет прямо за его спиной. — Налей им чаю что ли…

— Кому? — спросил тот.

— Старику со старухой, — сказал директор.

— А-а-а! Зачем? — спросил Сан Саныч.

— Я тебе говорю! — сказал директор.

— Понятно! Сделаю, чего тут такого-то, чаю так чаю, — сказал Сан Саныч и остался стоять в  дверях вокзала.

Директор вышел из здания и сел на одно из березовых бревен, чтобы погрустить в одиночестве, пока его хромой помощник исполняет поручение. Он достал из внутреннего кармана пачку, а оттуда сигаретку, курил директор всегда в одиночестве, не посвящая никого в свое тайное удовольствие. В такие минуты он становился сентиментальным, даже эти деревья с ржавыми следами болезни были ему не безразличны. В таком на службе никак нельзя признаваться, а незнакомому человеку запросто.

е.s.bolshakow/2017

Liked it? Take a second to support esbolshakow on Patreon!

Будьте первым, кто оставит комментарий!

Добавить комментарий

Mission News Theme от Compete Themes.